Потерянные поиски Игнатия Лойолы

Пустые наши зобы алчут кока-колы

Previous Entry Add to Memories Share Next Entry
Разгром королевского гамбита, или Двенадцатая жертва гроссмейстера Турати
alexanil
Я буду сражаться за искусство шахмат. Я не превращусь в монстра.
Николай Россолимо


1.

Это был трудный день для мастера Эфеса. Это был сокрушительный день.

Он допил свой шнапс и окинул взглядом темное помещение таверны; вон желтенькие, сутулые плечи официантки: сегодня они заработали еще на несколько квадратиков хлеба. Вон пыльный квадрат шарманки, механизированная геометрия которой когда-то была подтверждением глубокого шахматного чувства, что искусство недосягаемо для любой науки. Но почему сегодня все квадраты молчат? Зачем доска ушла в тень? Зачем осветила беспокойные, затравленные руки нескольких алкоголиков, икающих с чувством вины?

Но доска всегда, рано или поздно, выступает вперед. Эфес издали услышал смех одного из гостей, нагнувшегося над воинственной группировкой деревянных фигур. Это был самодовольный смех, это был деревянный смех расслабленного шахматиста.

Эфес вздрогнул и поглядел в сторону. У короля много сторон для отступления – выбирай любую. Трудно взять под контроль все стороны света, и еще труднее удержать. Но у Эфеса почти не оставалось выхода, и в тот февральский вечер он это ясно сознавал.

Он был ошеломительно зол на весь мир и на себя. Но прежде чем дать свободу гневу своего, он интеллигентно усомнился: неужто избавление планеты от грязной половины человечества со всей его высоколобой чепухой, неужто это избавление обойдется без издержек? В связи с чем длинная и сложная цепочка логических комбинаций привела к выводу, что, останься он один на планете женщин, то стал бы либо идолом, либо жертвою, либо тем и другим одновременно. Между тем, над идолом всегда повисает угроза быть зверски растерзанным. Идол, таким образом, не может себе позволить даже минутной слабости – даже после седьмого оргазма.

Эфес посмотрел в мутное окно и стал ждать, кто себя в нем покажет. Но в квадрате окна квартировал только ветер и снег: только февраль. Скользкий февраль високосного, коварного 1912 года.

Что поделаешь! Февраль покровительствует белым. Эфес всегда рвался к белым фигурам. Но сегодня ему достались черные, а Турати, играя белыми, предстал во всей своей надменной мощи. Как же хорошо играли белые! Поздравим белых.

Надо сказать, что в этот день черные играли тоже достойно. В плавности, лебединой томности движений они, конечно, уступали белым, но, демонстрируя отменную координацию и сплоченность, они достигли, после нескольких сдержанных выпадов со стороны белых, почти равенства в позиции.

Но какие это были выпады! Сколько было замкнутой, скрытой в них силы! Никогда еще Эфес не чувствовал такого умаления перед лицом противника, как нынешним вечером, сидя под номером 12 и мобилизуя последние ресурсы своего самолюбия на защиту от тех ударов, эхо которых он слышал до сих пор.

Воздух в главной зале, где он готовился встретить великого Турати, был пронизан вывихнутыми взглядами собравшихся шахматистов. Духота придавала особую жеманность царившему здесь напряжению. Было слышно булькающее заикание опорожняемых бутылок вина. В момент этих наблюдений Эфес обнаружил, что только он из всех двенадцати не подвергнут еще глубокому оцепению, что он один праздно рассматривает публику, ожидающую с нетерпением церемонии заклания. Вокруг – одни коротко остриженные, такие с виду пыльные, такие покорные головы, а за ними – колонны, подносы, бутылки… И такие же круглые женщины и круглые женские шляпки. Казалось, в этой атмосфере сосредоточиться было невозможно.

Затем, когда игра уже развивалась, он отметил безнадежное состояние конкурентов, которые еще недавно так гордились приглашением на сеанс одновременной игры против самого Турати. Лицо ближайшего соседа медленно вбирало и отпускало воздух, тени вспухли вокруг неподвижных глаз, и ничто не намекало, что взгляд этих глаз когда-либо вернется в обычный мир. Пот блестел на желтых и серых затылках.

Что же Турати? Турати был неукротим. Он был причесан, высок, и в молодых плечах его пульсировала энергия. Проходя от доски к доске, он широким и резким движением перемещал полный вина бокал справа налево, потом опять слева направо. Восхищенные взоры спешили за вальсирующим, искристым бокалом, карабкались по могучим плечам и подпирали высоко приподнятую, триумфальную бровь гроссмейстера.

Право же, февраль – неудобный месяц для шахмат. Деревья окончательно, вплоть до сердцевины, мертвеют, и за каждым деревом, за каждым отгоняющим мглу фонарем может скрываться ужасная дыра, неведомая тактическая пропасть. Январский ансамбль благодушия и обжорства сворачивает палатки; зависть и ненависть начинают брать свое.

В былые, далекие годы, в это воинственное время зимы Эфес любил провожать уходящих циркачей. Глотатели шпаг и девочки-барабанщицы, фаталистически настроенные львы и двуногие рыжие чудовища с красными носами – все они устремлялись к новым местам. Мальчик провожал их вздернутой в прощальном жесте рукой. Он жалел о том, что много времени уходило на шахматы, жалел о пропущенных номерах, о той девочке в красных ботинках, которая звала его посмотреть на большого, размером с медведь, цыгана, на глотателей шпаг и на веселые барабаны, в которые можно было смело бить, не думая о тактике и стратегии.

И зима тогда была чуднее, и цыгане были волосатее, потому что это была Россия, страна его детства, его первых шагов и комбинаций. И девочки были красивее, и не боялись даже в красных сапожках ходить по медвежьему навозу. И о немецком характере напоминала только далекая царица в Петербурге. И, конечно, победы маленького Эфеса могли тогда расчитывать на самые блестящие награды.

Однажды в ту пору, когда Эфес не отрастил еще усов и когда он подолгу, забыв о цыганах и сапожках, мог наблюдать в небе танец ручных голубей или подбадривать сцепившихся в тумане и слякоти яростных псов, – однажды в те далекие времена к ним в город пожаловал генерал-губернатор и лично благодарил юного победителя за его талант, за его самоотверженную преданность темному и капризному искусству шахмат. Особенно отчетливо Эфес помнил, как благодетель, внезапно покраснев, самолично высек холопа, по вине которого в подарочном наборе шахмат не хватало пары серебряных коней.

Но сегодня он сам был сцепившимся псом. Сегодня ему нечего было надеяться на успокоительные замечания веселых купеческих дочек. Сегодня ему ничего не оставалось, кроме как из последних сил противостоять огромному плечу именитого гроссмейстера. Ох уж это плечо! Оно снилось ему, оно душило его по ночам, оно одним движением сметало дивно сбалансированную позицию, под нажимом этой плечистой тьмы обнаруживавшую ненадежность карточного домика.

Турати был частью той хорошо смазанной, туго сколоченной и свинченной силы, которая творит телефоны, аэропланы и минометы. Смысл каждой его партии был в утверждении научно-теоретического, жестокого и бесчеловечного подхода к шахматной игре. Пусть в его стиле чувствовались свежесть и ветер – но то был не ветер изумрудных баварских лесов, то был вой ночного хищника, вопль опустошенных замков, крик искалеченных зеркал.

Издавна и во всеуслышание гроссмейстер Турати об’являл, что закон стоит выше красоты и что его гений призван в мир покорить все сущее в беззаконии, дабы после установить новый порядок и новую эстетику, основанную на власти закона. Врагом этой революции был об’явлен королевский гамбит, и вскоре вся шахматная гвардия опрометчивых романтиков была рассеяна броненосными ударами Туратиевых ладей. Но и мастер Эфес столкнулся с этими ладьями не впервые.

Что же до России, то оттуда стали приходить необыкновенные новости, на которые Эфес не мог смотреть без печали и смутного чувства потери. Купцы и провинциалы шли в политику; меха и красные сапожки выходили из моды; террористы, мечтая о новом порядке, взрывали добродушно пузатых генерал-губернаторов одного за другим; полиция, перевешав несколько тысяч мужиков, все больше придиралась к агентам иностранных государств; вслед за окончанием транссибирской железной дороги мужиков стали вагонами отправлять в Сибирь – огромную снежную пустыню, где много золота и алмазов. Сгоняя с насиженных мест самых ленивых и самых безграмотных мужиков, им не давали ничего, кроме денег (в Петербурге надеялись, что переселение укрепит азиатские владения царя Николая). В общем и целом, складывалось ощущение, что русскому мужику надоело гонять голубей.

Послы, однако, докладывали, что царь Николай не понимает, зачем мужикам деньги и права на землю, и что царица завела собственного мужика, который, как и встарь, вполне доволен своими вшивыми лохмотьями и православной верой. Некоторые добавляли, что он, по ночам, вскарабкавшись как медведь, обучает строптивую немку свойствам русской березки, но другие считали, что она глуха к любой, даже исконно медвежьей, истинно русской нежности.

Но дело не в том, что белоснежных голубей над куполами стало меньше, и не в том, что краснощекие девицы бросали веселиться и все больше погружались в диалектику жизни и слов. В те времена, когда Эфес жил и сражался в России, он дружил с Алешей Пеллером, авиатором, поднимавшим в воздух любую пропеллируемую тарахтелку. Вокруг Алеши всегда было много певичек и цыганок, и Алеша был сам не свой, когда не мог собрать под крыльями очередного пиршества нескольких достойных товарищей. Пировать в России весело, и тот холод, тот рев моторов, те девичьи всхлипы, которые переполняли прекрасную русскую зиму, Эфес никогда не забудет. В то же время он почти уж забыл, в какое он тогда приходил смятение, если озорному Алеше удавалось затащить его в кабину самолета, где рядом внезапно оказывалось удивительное, золотистое и бархатное, мечтательное существо – и больше никого, только небо.

О нет, дело вовсе не в веселье – какой из Эфеса весельчак! Дело, весьма определенно, в самолюбии: когда не дается турнир – разверзается бездна; игрок в такие моменты рискует навсегда разочароваться, убить в себе все надежды и мечты... Такой игрок навсегда застрянет между адским вертепом турнирного прошлого и тусклым, пыльным будущим, если только в решающий миг овально-золотистая нежность не примет в дар овально-красных апельсинов и не скрепит ими и собою земное существование мастера.

2.

После партии с Турати прошло пять лет, и каждый февраль Турати думал об этой партии, как о дне рождения возлюбленной. Он чувствовал, что партия требовала особого отношения, быть может, особых подарков. Эфес, конечно, помнит, что эта партия закончилась ничьей. Единственной ничьей из двенадцати партий, разыгранных в тот вечер гроссмейстером Турати. Именно он выдержал натиск белых, выдержал жестокий, долгий и томительный взгляд, после которого гроссмейстер предложил ничью и, не дожидаясь ответа, ушел делать ход на следующей доске. Эфес был изумлен; он не позволил себе мысли, что Турати не увидел, даже забегая на много ходов вперед, ни одного преимущества, ни одной лазейки, через которую могла бы перегруппироваться для смертоносной атаки его безупречная военно-шахматная машина.

После мучительных размышлений в тот день, после тщательных проверок весь следующий месяц, Эфес убедился, что он был прав: гроссмейстер имел шансы на победу, но отмахнулся от них в пылу прочих забот, как ученый отмахивается от скептика, требующего все новых доказательств вполне обоснованной системы. С тех пор Эфес не участвовал в турнирах.

Стоит ли посвящать свои усилия искусству, которое порождает монстров, подобно Турати, наделенных даром в прямом столкновении доказать любую, самую нечестивую теорию? Монстров, принимающих не сторону искусства, но сторону публики? Монстров, помогающих этой публике осмеять любой из’ян, любую трещинку в стратегии истинно талантливой?

Ничто никогда так не влияло на Эфеса, как равнодушно пожимающий плечи Турати в момент предложения ничьи. Если силой его воли может быть опровергнута целая отрасль в искусстве шахмат, если несколькими статьями можно похоронить все вариации королевского гамбита, то кто сможет ручаться за надежность всего шахматного наследия, за его статус в глазах потомков? И даже в России, стране талантливой и глупой, великий Чигорин терпел от последователей Турати одно поражение за другим.

Эфес не смог найти ответов на эти вопросы и покинул мир шахмат. Оставался мир апельсинов, мир красоты овальной, женской. Еще в ранние годы своей карьеры он познал, в какую порочную бездну устремляемся мы, лишаясь опоры на квадраты и овалы. Этой бездне противостоять невозможно, в пространстве не остается точек опоры, и начинается падение, которому нет конца под луной. Эфес страшился этого падения.

Разучившись любить комбинации квадратов, Эфес стал поклонником овалов. Он специально забывал брать сдачу у красивых продавщиц, по многу раз прогуливался мимо танцевальных зал, уступал в шахматы отцам красивых девушек... Он снова и снова покупал апельсины.

Но сердца женщин были непреклонны и злы. Эти сердца были ежечасно заняты борьбой за молодых и плечистых, как Турати, мужчин. Их больше интересовала цена на плинтусы в лавке соседнего квартала, чем список побед и любопытных партий мастера Эфеса. Они терпеть не могли, когда Эфес говорил с ними в философском ключе. “Положим, так, - говорили они, выслушав изысканную канонаду постулатов. – Но у вас сильный акцент, и я не совсем поняла”. На помощь приходили лучшие сорта винограда, восточных сладостей и, конечно, апельсинов. И уже под прикрытием вербального и фруктового натиска специально обученные пальцы прорывались к ключевым рубежам обороны.

Он любил красоту так сильно, что порой готов был, когда его гостеприимным приглашениям не внимали, с заранее уготованной позиции забросать апельсинами застигнутую врасплох девушку. Когда женщина была близко, и ее можно было потрогать, благодарные губы горячо целовали снизошедшую грудь. Но это была баварская грудь, и она утомляла несчастного Эфеса. В ней чувствовалась скушная белизна добротной германской керамики; под нею стучало глупое, керамическое сердце.

Когда же Эфес вернулся туда, где сделал свои первые шаги, туда, где он своими апельсинами кормил солнце с руки, он вместо девочек с барабанами и великих чудес увидел страну голодную и пьяную. Раз’езжая по делам службы, он видел одинаково грязных мужиков и суеверных баб с кривым коромыслом наперевес. И все же он остался в России.

Традиции чинопочитания, царившие на службе, не помешали ему услышать много развязных анекдотов о Царском селе, об августейшем семействе, о предприимчивых попах, занявшихся политикой. Эфес возобновил старые знакомства, но чего-то не доставало его прежней жизни, никто не пировал, и нигде не было Алеши.

3.

Все шло своим чередом. Хлеб должным образом поставлялся союзникам, а народ должным образом голодал, когда отделанные золотом и бархатом кабинеты великих держав затеяли войну, и необразованная Россия пошла воевать так, как умела. Поначалу люди убивали друг дружку без особого азарта, но, как во время любой партии, страсти постепенно накалялись. Стрельба внезапно отучила народ гонять голубей, и народ призадумался, однако в бархатных кабинетах не было перемен.

Даже чиновники признавались, что народ хочет иной, неведомой им, жизни. Удивительно: любая сформулированная просьба или требование, как правило, уменьшает шансы на добросердечное согласие, и это Эфес хорошо знал по шахматам. Но как можно понять, почему самая мудрая, самая благородная аристократия не могла поступиться крупицей своих интересов и пойти навстречу подобострастным просьбам народа? Не имея ничего общего с его примитивными запросами, она защищала ошибки и бездействие апатичного императора, оправдывала расстрелы горожан, однако считала своим долгом положить конец жизни одного-единственного удачливого шарлатана.

Эфес узнавал много нового о русском народе, когда до него через слуг императрицы просачивались вести о достославном мужике-чудотворце. И вот прошел слух о том, что Распутин, положив конец несчастьям царской фамилии, предлагал теперь свои услуги на фронте: он подвязался возглавить казацкую конницу. Более того, царица, по словам фрейлин, весьма решительно требовала в краткий срок предоставить новоявленному стратегу эскадроны. Она напоминала царю, что это ее дочки в царскосельском госпитале ухаживают за вонючими русскими вояками и что никто не спорил с царем, когда он распорядился судьбами юных принцесс. Царь что-то пробормотал о военной науке и в расстроенных чувствах ушел стрелять ворон.

Ничьи преследовали несчастного Эфеса: теперь, работая чиновником по делам военных предприятий, Эфес заботился о том, чтобы снаряды поступали в руки генералов по самым низким ценам, и работа эта была унизительным компромиссом. Бывший мастер возненавидел целеустремленность стратегов: он познал, что победа случается и там, где нет красоты; но он все еще оставался одним из миллионов солдат королевского гамбита.

Он понимал, что возможность победы – это лишь стыдливое оправдание политического преступления. Белокурый бестия – венец европейских чаяний – умер от аллергии, осложненной тяжелою формой жадности. Эфес, страдая за судьбы Европы и в поисках серьезного собеседника, снова решил найти своего старого друга Алешу, но даже чиновники генерального штаба не располагали точной информацией о таинственном воздухоплавателе. Кое-кто обскурно предположил, что Алеша Пеллер застрял или разбился на далеком тропическом острове, о котором было модно писать в последние годы. Но Эфес, хотя и потерял веру в великие таланты, все же не мог себе представить, чтобы Алеша погиб из-за случайности.

4.

Бывший мастер подолгу сиживал у старой карусели, под ржавой листвой старых парковых деревьев. Сквозь прикрытые окна маленького ресторана было слышно, как гудит самовар. Людей в парке было мало, и мастеру было скушно. Но несколько дней назад в его память вошла девочка, худенькая девочка в красных сапогах и платке, которая сажала на карусель красную куклу и крутила ее, с поднятой рукой, – крутила и приговаривала:

– Крутись, жидовская морда, крутись, пока не расстреляли.

Кто эта девочка? Может быть, ее мама целовала руку какому-то генералу в ресторане; может быть, она давно умерла. Эфес представил, какая у нее мама... Но сегодня девочка не пришла. Эфес поднялся и пошел к железнодорожной станции. Самовар гудел удивительно громко.

Где сейчас Алеша, с кем он празднует, кому открывает новые горизонты? Размышляя, Эфес перебирал в памяти каждое свое унижение. Вот его отец холодно говорит: “Уж так тебе положено”; вот его сестра, вечно суетливая, вечно опаздывающая, справляется, который час, и отправляется на концерт, на котором ей становится плохо; вот она умирает; вот возлюбленная отказывается с ним пить, называет его занудой, убегает из ресторана; вот плечо Турати; вот февральский день, смех шахматиста, смех шарманки, самодовольный смех Баварии…

Эфес подходит к железной дороге.

Паровоз, который мчится на всей скорости где-то далеко. Треск телеграфа. Визг самовара.

Паровоз, который мчится на всей скорости где-то, не может быть творением руки человеческой: он мчался и мчится так всегда, ежечасно, ежегодно – линейно. Человек лишь совсем недавно его укротил и подчинил. Этот паровоз сделал человека жестоким и умным. За этот паровоз можно быть спокойным! Можно быть спокойным, что никто не почувствует себя убийцей. Можно быть спокойным, что даже природа не почувствует брезгливой мерзости.

И хотя оставались еще миллионы правоверных солдат под присягой, Эфес знал, что этой осенью – осенью 1917 – произошел окончательный разгром королевского гамбита. Но он только прошептал, лежа на рельсах

– Мама, гаси самовар, гаси самовар! Гаси самовар, мама.


Эфес

You are viewing alexanil