Потерянные поиски Игнатия Лойолы

Пустые наши зобы алчут кока-колы

не хочу
alexanil
я сказал:
я гулять не хочу,
я играть не хочу,
я есть не хочу,
я не хочу

девушку бонда...

ты сказала:
я сегодня мочу
под компот алычу,
а потом поурчу
и с тобой заночую,

как анаконда...

я сказал:
не хочу, не хочу,
я сыграю вничью,
в казино построчу,
но болтать не хочу

про ядерный зонтик...

ты сказала:
я просто мычу,
я с тобой тут торчу,
свою юбку сучу,
ягодицей верчу
и подмышкой свечу,

как амазонка...

я сказал:
я тебе не чу-чу,
по лопаткам стучу,
твои чакры черчу,
ты пришла, как к врачу,
вот я и лечу

твои хладные гланды...

ты сказала:
это адская чушь,
я тебя облучу,
я тебя обручу,
я тебя замочу

чечевичной баландой...

я сказал:
так я сам поперчу
и еще заплачу,
холод гланд схлопочу,
но срок не хочу,
ты гляди: я лечууу

на всех перепонках!

ты сказала:
я тебя проучу,
я тебя обхочу,
настучу палачу,
напущу саранчу,
скомпочу алычу:

я русская шпионка!!!

- тогда я молчу.

Доброе утро, вурдалаки, или Палитры и поллитры
alexanil
Как давно вы в России
Привыкли к сусальной грязи.
Утро... Еще трамбует игил
Последнюю порцию сиплых
Езидок, осуществляя фантазии
Мовсковских простолюдин.

Но вы не такие - ни разу!
Ведь Москва резервация
Интеллигентного бреда.
Опять не согласны?
Ну ok, вот вам имитация
Любезной беседы.

Мы, московские тети и дяди,
Скажете вы, сморкаясь, -
У нас неистовство выставок
Для самых продвинутых блядей,
И против любого Бокассы
У нас нечто прекрасное...

Между тем продолжается бойня,
Разжимаются мускулы Мосула,
Сжимаются мускулы мертвых,
И солнцу смотреть больно
На стоны послов и консулов,
Но вы-то не солнце, вы смотрите...

И пока вы задумались над
Заразительной плесенью дней,
Как во сне, - мечется в пляске
Вздыбленный, доблестный ад -
Триста триполитанских чертей,
Тысяча сказок Дамаска...

Я не против: жрите и будьте,
Кончайте от страшного ритма -
Москва нужна миру для страха.
Только оркестры не шлите - убьются!
Пошлите Пальмире поллитру
И отправляйтесь... на Кранаха.

Города умирают
alexanil
— А что, если пустить слух, что Ватиний велел поджечь город, и принести таким образом Ватиния в жертву?..
Г.Сенкевич, «Камо грядеши»

Этот город продажен,
Обижен и даже
Морально калечен;
Он уже костылял двести лет,
Сломал много сотен карет;
Этот город не вечен.

Он сам себе кладбище и палач –
За это я ему и завидую.
Ты слышала стон на его эскалаторах?
Ты слышала утренний плач?
Прикрыв котлованы снегом-свитером,
Он сидит на одних стимуляторах.

Как сказано в книгах-подростках,
Одни умирают красиво,
Другие – уродливо, третьи – ничтожно,
Четвертые – косно.
Моему городу все – под силу;
Но принять решение сложно.

Он уродлив, кичлив, как Вителлий,
Он аморфен и слаб, как Ватиний;
У него не хватает самоиронии,
И в час полуночных истерик,
Выпив больше, чем нужно, мартини,
Он мечтает уйти, как великий Петроний.

Шлагбаумы готовят приход эшафотов,
Железные лестницы ноют в суставах;
У города то ли озноб, то ли испарина.
Чем ближе агония, тем больше вольтов,
Тем громче вопят паровозы составов,
Тем ниже вертолеты шпарят.

Ну что ж, я еще посмотрю,
Как полчища варваров
Угоняют вагоны метро,
Как они подожгут поутру
Дворец прокуратора мраморный
И как потечет его кровь.

Мой город не выдержит
Этой холодной осады без боя
За Капитолий и Квиринал...
Как ты думаешь, увижу ли,
Как стихии стегают дом мой
И мой старый квартал?

Он рос изнутри под распятьем и гнетом
Зазубренных бритв-вертолетов,
Окровавленных вентиляторов;
Теперь умирает, как старый палач...
Это – кровь, это – пьяный плач...
Скрип зубов, крик экскаваторов.

Животы
alexanil
С тех пор, как создали вас,
Делатели человеков,
Вы голос голодных колбас,
Вы рупор омлетов.

Вам предоставь доказательства
Солнечной тьмы и лунного льда...
Но доказательство задницы
В ваших глазах и в жиру живота.

Зачем вы придумали зеркало?
Вы же не видите через стекло.
Вся ваша похоть под вашей перхотью -
И в животе, где тепло.

Вы про живот наслагали легендок,
Братья и сестры вы, гадины,
Места в животах вы сдаете в аренду,
Окопов червивые впадины.

Ваша улыбка - как Будда, как Мао -
От первобытного века досталась.
Большую ошибку наделали мамы,
Променяв на животик хрустальность.

На шею охотно вы вяжете галстук,
Но моде живот не подвержен:
Все в мире - per aspera ad astra -
Переварит медвежно.

Лучше цыпленок внутри, чем
Огненно-белый фламинго снаружи!
Ушло динозавров величье,
Но живут животы их и рожи.

...И в стране моей - время обеднее,
Засилье животиков плотных,
И чем станет она многодетнее -
Тем больше, увы, надорвет самолетов.

Снежинка
alexanil
Люблю тебе, моя снежинка,
Уставшая и ломкая.
Нас ловит детская рука.
Мы оба временами жидки,
Мы падаем меж лодками,
Но мы не тонем: грудь легка.

Люблю тебя, моя росистая,
Заиндевелая и неказистая.
Нас лепит атмосферная среда,
Зима извечная, российская.
Мы таем на транзисторах,
На черных люках в никуда.

Люблю тебя, моя снежинка.
Мы тоже чуть прозрачны,
И временами мы невзрачны,
И ты, малютка, ты, пушинка,
Ты все такая же мерзлячка!
(Как все снежинки, не иначе.)

Люблю тебя, моя снежинка:
У нас обоих жизнь легка,
У нас обоих грудь тонка,
И наши жалобы - фальшивки,
Мы просто созданы - да, да! -
Для перехода в никуда.

А Фаузенд Киссeз Дип
alexanil
Посвящается Леонарду Коэну

Двадцатку отсидев в режиме бордом,
Он искупил грехи и вышел из тюрьмы,
Он ждал там ангелов и проверял гробы:
Вдруг кто-то выскочит - и без пасп'орта?

Он жил для музыки, не забывай,
Все время пел про черно-белый хэвен
И, по пути завоевав Манхэттен,
Похитил апельсины - яблоки Китая.

Сюзанна не ударила его веслом,
И мед точило солнце, как во время оно,
Ромейской курии, двора Соломона,
Прибыв в канун, убыв в канон.

Дунайских волн большая колесница
Теперь в стране, где эврибоди ноуз:
Закрученный гусарский ус и нос -
Осечка техники, как небо Аустерлица.

И он все это знает, я боюсь:
Он погрузился в океан, курящий, голый,
Берет еще один стаканчик кока-колы
И кубик вальса, айсберг, блюз...

Что было раньше и что позже:
Вальс или блюз? Любовь или босые дети?
Купец-еврей иль князь ясновельможный?
А фаузенд киссeз дип, миледи...

Он просто делал вид, что нет фазанов
Неуловимых, разводил журавликов -
И протыкал чернильным шариком.

Он в башне к зеркалу Сюзанны
Принес букет свой окровавленный.




Ереванский часовой завод
alexanil
Пусть оттает зима, пусть начнется весна,
Учащенное чавканье девичьих ног,
И часы со стола полетят из окна
Чепушечной чайкой в чечоточный полк.

Взяв бутылочку шепчущих вод,
Я забуду усталых игральщиков в покер
И двинусь на старый часовой завод,
Где все просрано вмокрую.

Мир часов – это чат, они цокают, цыкают
Печалью колесиков пыльных.
Истуканы стучат, и тикеры тикают,
Черный кот катит бочку под них.

Я поставлю вопрос бесхитростно:
Коты иль часы элегантней?
Или театр циничной ехидности –
Или цирк циферблатный!

Сказать невозможно. И неприлично.
Котам ведь все можно! Они полигамны.
Часы же – бездетны, цикличны.
Часы не язычники. Но истуканы.

(Циферблат дал зарок целибата,
А кошак сел в мешок.
Мне умом не понять их забавы,
У меня – шок.)

Бесплодные цехи весною – гаремы,
Гарун – их Халиф – Черный Кот...
Не ходите в покинутый всеми
Ереванский часовой завод!

Я подходил
alexanil
"Я ненавижу эту глупую позицию,
Я ненавижу складки твоих брюк,
И пусть я буду злейшая из сук,
Я все же вызову полицию -
Ты должен быть закован в цепь..."
Я подходил к ней спереди и сзади,
Я брал аккорд на сковородке,
Я хоронил себя в разврате,
Накручивал на голову колготки...
Я целовал ей родинку под локтем.
Я ненавижу ее юбку,
Я ненавижу этот город,
Весь полный сора, как компьютер,
Я ненавижу оголенный провод
И заусенцы рядом с ногтем.
В ее постели я был правым, левым,
Быком алтарным, агнцем ранимым,
Я был философом с катотоническим приветом,
Я был надежным сисадмином...
Я целовал ей родинку под локтем.

***
alexanil
Ходя по улицам угрюмо-праздничного города,
Я подошел к разгадке тайны бытия.
Я видел многое: и статуи, что отпускают бороду
Зимой и жаждут новостей от воробья;
Я видел ад глубоких и зловонных переходов,
В которых очень долго тянутся секунды,
И боль дворняг, горчицу лижущих с хотдогов,
И взоры странного воинственного Будды.

Я знаю тайну старого зеленого подъезда,
Где дивные луга и стадо агнцев пушистых,
Я знаю кровожадного врача и бывшего езида,
Почти ослепшего любителя гашиша;
Я знаю худощавых, не флиртующих студенток,
Они рисуют то, что там, на месте уха,
И лист смоковный – там. Грызут себе коленку,
Белесую, как лук, глодают пальцы рук
.

И все сильней таинственная страсть:
Какой из возрастов – скучней и буржуазней?
Когда «мы падаем» – сказать в последний раз?
Когда наступит самый главный праздник?..
Я смутно вижу лилии, крыжовник,
Прозрачные уста какой-то одалиски,
Обманчиво нахмуренные сказочные брови,
И в тихом взоре – звезды. Очень близко.

Мрущие мухи
alexanil
Вы не пьете? А зря, это надо,
Когда вместо праздника горе.
Вы теперь император
Черного, черного моря...

Вы жадно куснули страну-каравай -
Беспокоюсь о вашем желудке!
Вливает мочу вертухай
В олимпийские кубки.

Пацаны в оцепленье крепки,
Да и сам вы не прапорщик;
Но грязят патриотов штыки,
Их торчать заставляет боярышник.

Его вкус был прозрачен и сладок -
Урожай прибайкальского взгорья.
Не для вас он, увы, император
Черного, черного моря...

Тоска и мороз задают вам вопрос:
Возродится ли славная Русь?
Ради трех миллионов детских слез
Вы не дунете в ус.

Зовите навозных жуков и тарантул,
Они слопают мух несдохших;
Таков мой совет, император
Черных, черных и тощих.

Ведь я просто клеврет, император
Черных, черных клопиков!
А вы - командир и оратор
Тысячи черных гопников.

Да и слово мое - рваный прапор,
Незамеченный публикой.
Вы - гораздо сильней, император
Черных, черных трупиков...

?

Log in